Творческая позиция Николая Павловича Ульянова, живописца, театрального художника, писателя, отличалась своеобразием. Он не проходил мимо пластических исканий современников, но предпочитал придерживаться собственной концепции «искусства без манифеста», так как считал, что неукоснительное следование принципам, сформулированным в громко заявленных программах, сковывает самостоятельность их создателей, ведет к рождению «нового академизма». Он полагал, что «писать можно по-современному, только не по-модному – а главное – по-всегдашнему, по-вечному». Ульянов сохранял верность этому принципу и в 1930–1940-е годы, когда в советском искусстве главенствовал соцреализм. Художник не отказался от острых композиционных решений, однако в сравнении с ранним творчеством его живопись стала более мягкой, интонация обрела проникновенность.

В августе 1941 года Н.П. Ульянов вместе с больной женой отправился в эвакуацию, сначала в Нальчик и Тбилиси, а затем в Самарканд, где прожил почти полтора года, с сентября 1942 по декабрь 1943-го.

Самарканд с его архитектурными памятниками и многоцветием восточных базаров не оставил художника равнодушным. В произведениях обширного самаркандского цикла родился не сводимый к любованию восточной экзотикой образ города, с трудом поддающегося постижению. Часто это был Самарканд, на который опускаются сумерки, они смягчают резкие цветовые отношения, доминирующие в дневное время. В картине «Белая луна» нет ни форсированной яркости, ни пряной экзотики, ни стилизации в духе произведений М.С. Сарьяна или П.В. Кузнецова. В построении образного ряда мастер мыслит как театральный художник. Постройки на заднем плане загораживают пространство, превращают его в своеобразную сценическую площадку, где вдоль стены расположились живописные группы. Перед ними, как бы от одной кулисы к другой, медленно передвигаются наездники – один на верблюде, другой на ослике, и всё происходящее в картине кажется порождением сна, а не реальностью.