Начало творческого пути Иллариона Владимировича Голицына совпало с началом эпохи оттепели. Многих молодых художников этого времени начинали интересовать сюжеты из обыденной жизни, трудовые будни городов и деревень, локальные темы за пределами официального нарратива. Голицын в своих самых ранних гравюрах, например в серии «Будни пригорода», также активно разрабатывал тему повседневности, показывая ее лирическую, лишенную пафоса сторону; однако очень скоро его художественные искания двинулись дальше.

Еще во время учебы в МВХПУ (1946–1953) Голицын познакомился со знаменитым теоретиком и графиком Владимиром Фаворским, а чуть позже присоединился к офортной мастерской Московского союза художников (студии И.И. Нивинского), где занимался под руководством Е.С. Тейса, развивавшего искусство офорта. Наставничество этих признанных мастеров, а также атмосфера МОСХа с его творческими командировками по СССР питали поиски художника. Голицын путешествует по стране и, по его собственным словам, «внимательно всматривается в ритм окружающей жизни».

Работа «Дует шелонник» – одна из нескольких гравюр, созданных после поездки на Русский Север, в Новгородскую и Псковскую области. В представленном на переднем плане бытовом сюжете из жизни рыбаков почти отсутствует обаяние голицынского «взгляда изнутри мотива», но много внимания уделено разработке пластических проблем. Шелоник (шелонник) –     западный ветер, который дует со стороны впадающей в озеро Ильмень реки Шелонь, – сильный, обычно предвещающий плохую погоду, из-за чего в народной этимологии он традиционно ассоциируется с шалостью, хулиганством: «Шелоник – на море разбойник, шальной ветер, без дождя мочит». Как изобразить явление, которое нельзя увидеть, да еще и обладающее таким характером? В гравюре Голицына энергичные, упругие штрихи, положенные плотно по краям изображения и более разреженно в его центральной части, приводят в движение все пространство листа    ; линии как будто отскакивают от предметов, создавая вокруг ореолы света. На фоне могучих деревьев, водной глади и взволнованного бескрайнего неба человеческие фигуры теряются, как бы подавленные волей стихии.

Хотя впоследствии Голицын вернулся к более лирической, человечной повседневности бытовых сюжетов, даже через них проглядывает подлинный интерес художника к теме времени и вечности, «надчеловеческого», в чем он оказался близок по духу своему главному учителю, Владимиру Фаворскому.